Борис Житков — Вата

Это наконец нас стало заедать. Вот смотрите, приходите в порт, вот он,

таможенный досмотр, ходит и поглядывает, во все уголки нос засовывает:

— Что у нас тут? А под койкой что? А в вентиляторе что?

И вот ничего не находит.

А тут, смотрите, один нашелся такой скорпион, то есть досмотрщик, что

ничего ему не надо искать, прямо:

— Вот эту доску мне оторвите!

— Как так рвать? А назад кто ее пришивать будет?

— А если ничего там нет, то все в прежний вид приведу я. А как

обнаружено будет к провозу недозволенное, то сами должны понимать… — И

пальчиком стукает. — Вот в этом самом месте.

Чиновник, что с ним ходит, брови поднимает, ему в глаза засматривает:

так ли, мол? Как бы сраму не было?

А этот скорпион долбит пальчиком:

— Небеспременно здесь.

Рвут доску — и как чудо: в том самом месте штука шелка.

Потом идет тихонечко в кочегарку, сразу в угольную яму.

— Вот тут копайте.

А в этих угольных ямах угля наворочено гора, и раскидывать его некуда,

да и темнота, только лампочка электрическая коптит. А он, как конь, ногой

топчет этот уголь:

— Здесь копайте.

Роют.

— Ну, — говорят, — ничего там не сыщешь, тебя туда, черта, закопаем

живого.

В этот уголь чиновник поневоле лезет. Назло ребята пыль поднимают,

уголь швыряют лопатами, как от собак отбиваются. Гром стоит — ведь железо

кругом. Коробка это железная — угольная-то яма. Называется только так.

Чиновник чихает, платочком рот прикрывает. А скорпион все ниже лезет и

лампочку на шнурке тянет.

— Зачем левей берешь, нет, ты вот здесь, здесь копай. Ага! Это что?

И лапами, что когтями, — цап! Пакет. Наверх, на палубу. Тут

распутывать, разворачивать — бумажки. Каки-таки бумажки? Хлоп — и жандарм

тут.

— Эге-с! — говорит жандарм. — Понятно-с. Механика сюда! Капитана! Акт

писать: найдены зарытыми бумажки, а бумажки насчет того, чтобы царя долой,

фабрикантам по затылку, и вообще неприятные бумажки. А пришли из-за границы.

Потом слух проходит, что дознались: бумажки за границей печатались,

даже журнальчик среди бумажек нашли. Даже кипку изрядную. Журнальчик-то на

тоненькой бумажке отпечатан. Тут всю машинную команду перетрясли. Водили,

допрашивали.

Двоих так назад и не привели.

А скорпион этот уже гоголем ходит. То есть как это сказать? Он до сих

пор змеей смотрел, а уж теперь прямо аспидом. Идешь мимо, а он дежурным на

переезде стоит и провожает тебя глазами, как из двустволки целит. И видать,

дрейфит, как бы кто ему не угораздил булыжником в башку. Оружие им

полагалось по форме всего «селедка» — одна шашка. Но этому, слышно было,

выдали револьвер, чтобы держал в кармане на случай чего. И все это знали.

Чиновник при всех ему говорил:

— С тобой бы, Петренко, клады в лесах искать. С тобой и рентгена

никакого не надо. Как это ты? А?

— Это, ваше высокородие, нюх и практика.

Однако взяли двух. Но мы-то с Сенькой остались на пароходе. На берегу

мы с ним имели совет меж собой. Ясно, что глаза скорпионовы с нами плавают,

кто-то смотрит, слушает и заваливает публику. И мудреного тут нет ничего. У

кочегаров и матросов на носу общие помещения — кубрики: кочегарский и

матросский. По борту — койки в два этажа и по переборке такие же. Посреди

стол. В углу икона, а над койками карточки, картинки разные. Все вместе

едят, вместе спят. Тут чуть что пошептал, сейчас всем видать и все слыхать.

Протрепались ребята или без оглядки языком били, только это уже факт, что

есть засыпайлы какие-нибудь меж своих же. А вот кто? Стали план разбивать:

кто бы это был и как его узнать? А на пароходе стало совсем паршиво: все

друг на друга волком. Всякий думает: «Это ты засыпал». Да и верно. У одного

два несчастных фунта чаю цейлонского и то нащупал этот скорпион. Его ребята

угощать пробовали. Откупорят заграничную бутылку, ему стакан. Выпьет, губы

оботрет: «Доброе вино! А в сундучке у вас как?»

Но нам с Сенькой было задание — держать связь с заграницей, доставлять

журнал. А тут на! Провалили, и двое людей засыпалось. Это с какими глазами

мы туда выставимся! Хоть списывайся на берег да на другой пароход. И тут

наши товарищи, здешние, стали срамить; нас с Сенькой такая досада взяла, что

тех двух арестованных, кочегаров этих, даже и не жалели. Ругали прямо.

А в комитете нам сказали:

— Товарищи дорогие, мы уж и не знаем, как вам и доверять. То есть

ребята вы, может, и верные, но нам сейчас швыряться сотнями номеров нельзя.

Время горячее. Это не шутки. Не коньяк в пазухе проносить. Мы другой путь

будем искать.

И все на нас глядят, и каждый думает, что мы с Сенькой шляпы и

свистунки.

— Вы, — говорят, — товарищи, обдумайте.

Тогда я говорю:

— Этот рейс мы не беремся: действительно, надо все проверить. И мы

скажем, а когда скажем, то уж… одним словом, скажем.

Чего тут было говорить? Пошли мы, как оплеванные. Но про доносчика

этого решили, что выловим и тогда уж его, гада, просто в ходу за борт —

брык… и в дамках. Мало что, упал человек за борт. Ночью. Бывает же такое.

Всех мы перебрали с Сенькой, всех обсудили. Да нет, все будто

одинаковые. На всякого можно подумать. И вот что выдумали. Выдумали мы уже в

море, когда снялись, а совсем уговорились в персидском порту, в Бассоре.

Принимали мы там хлопок. Это как бы побольше кубического метра тюк. Он зашит

в джут. И затянут двумя железными полосами, как ремнями. Вата, а в таком

тюке четырнадцать пудов ее. Это ее прессом так прессуют, что она там, в этом

пакете, как камень. Даже не мягкая ничуть.

И вот наш план.

Будем говорить в кубрике за столом вдвоем по секрету. И смотреть, чтобы

только один человек мог нас слушать. И начисто никто больше. И говорить

будем, как вроде секрет меж собой. Так к примеру: «Так ты не забыл, значит,

как это место (тюк, значит) пометил?» А другой должен говорить: «Нет, на

каждой стороне красная точка в пятак». — «А сколько там номеров?» — «А две

сотни газет положено, так сказывали».

А при другом говоришь, что не точка, а кресты по углам черные. И для

каждого разные марки. И, чтобы не спутать, Сенька все себе запишет

где-нибудь.

Нас на погрузке ставили трюмными; это значит стоять в трюме и глядеть,

чтобы грузчики правильно раскладывали груз. Грузчики — персы — по-русски ни

дьявола не смыслят. Значит, что я ни делаю, рассказать они не могут. А потом

я над ними вроде распорядитель всех делов. Сенька у себя во втором — тоже.

Каждый взял по ведру с краской и кисточку. Это мы наперед приготовили. И

жара там, в Бассоре, немыслимая. Краска стынет, как плевок на морозе. Вот я

делаю вроде тревогу, персы на меня смотрят. Я сейчас с ведерком и мечу

красным тюк. Они думают, что это надо по правилу. Уважают, я, значит,

приказываю: осторожно, не размажь и кати его туда. Они слушают. Уж к обеду

мы все марки наши поставили — 27 марок по числу людей. Теперь осталось 27

разговоров устроить. И чтобы виду не показать, что мы это «на пушку» только.

Первый раз чуть все не пропало. Сенька — смешливый. Я при Осипе так

серьезно начинаю:

— А ты, — говорю, — помнишь, какую ты марку ставил?

И вижу — Сенька со смеху не прожует. Меня, дурак, в смех вводит,

вот-вот и у меня клапана подорвет. Не могу на него глядеть. Говорю ему.

— Ты выйди на палубу, — говорю, — погляди, француз нас догоняет,

Мессажери.

Он еле до порога добежал. Ну, что ты с таким станешь делать? Я уж

думал, пропало наше дело.

Потом ему говорю:

— Если ты мне на разговор смешки начнешь и комики разные строить, то

чтобы мне сгореть, я тебя тут же вот этой медной кружкой по лбу. Разобрал?

Опять, что ли, с Осипом наново начинать? Оставили его напоследок. Взяли

Зуева. Он все папиросы набивал. Сядет с гильзами и штрикает, как машина.

Загонял потом их тут же промеж своих, кто прокурится. Он себе штрикает, а мы

вроде не замечаем. Начали разговор.

Сенька со всей, видать, силой собрал губы в трубку и не своим голосом,

как удавленник:

— Красным крестом метил.

Ходу нам до дому месяц, и за месяц мы всех 27 человек разметили на все

наши 27 марок и всех записали.

Потом я Сеньку спрашиваю:

— На кого думаешь?

— На Осипа, — говорит. — Он аккурат присунулся ближе, как ты сказал,

что двести номеров. А ты на кого?

А я сказал, что Кондратов. И потому Кондратов, что он сейчас же встал и

отошел. Только услышал, что кружком мечено, и сейчас же запел веселое, вроде

нигде ничего, и вон вышел.

Простак, гляди какой!

— На Осипа, — говорю, — думать нечего. Он человек семейный, ему

подработать без хлопот, да вот сахару не ест, домой копит.

А уж к порту подходили, я уж совсем смешался, на кого думать. Семейный,

а может быть, он самый и есть предатель, этим и подрабатывает. Другой вот:

Зуев; чего он веселый, надо не надо? Чего он ломоты эти строит? Так его и

крутит, будто штопор в него завинтили. Из кочегаров двое тоже были у нас на

мушке. Потом нам стало казаться, что на нас все по-волчьи глядят. Может, меж

собой рассказывали про наш разговор? Уж не знали, как до порта дойдем.

Однако ничего. Опять чиновник к нам, опять этот самый скорпион,

жандарм, все, как полагается. Но только началась выгрузка, видим, бессменно

скорпион стоит и каждый подъем глазом так и облизывает. Мы тоже поглядываем.

Грузчики на берегу берутся по четыре человека, таскают эти тюки и городят из

них штабель. Вдруг этот скорпион:

— Эй, эй, неси прямо в проходную таможню! Неси, неси, не рассказывай.

Хорошо я заметил, а то сами бы мы проморгали, — с красным крестом на

углу.

Я в заметку — Зуев.

Но уже по всему пароходу шум: понесли тюк хлопка в таможню. Сейчас уж

чиновник пришел на пароход, приглашает немедленно нашего старшего помощника

— капитан в городе был, на берегу. Еще двоих понятых из команды. Боцман

говорит мне: «Ты пойдешь». И еще кочегар один. Приходим. Комнатка небольшая,

всего одна скамейка по стене. Два окошка. В окошки люди пялятся. Посреди

этот тюк. Чиновник стоит, губки облизывает. А скорпион весь на взводе.

Шепчет чиновнику грозно что-то в ухо. Чиновник уж перед ним девочкой так и

ахает.

— Ах, скажите, пожалуйста, да уж знаю, знаю, насквозь видишь, рентген!

Ждали жандарма. Вот и жандарм. Послали кочегара за кусачками. Живо

смотался, принес. Наш старший помощник говорит:

— Пишите акт, что вот кипа хлопка в четырнадцать пудов, что по вашему

требованию, что вы отвечаете.

Чиновник со смешком:

— Па-ажалуйста, сделайте ваше любезнейшее одолжение.

Тут же на скамейке папку расстелил и пишет.

— Откупоривай, — говорит помощник кочегару.

— Есть! — И кочегар — хлоп-хлоп! — перекусил обручи. Кипа, как живая,

поддала спиной и распухла.

— Режь!

Полоснул кочегар по джуту, раскрыл: белая вата плотно лежит, будто

снег, лопатой прибитый.

— Начинай, — шепотком говорит чиновник.

И начал скорпион сдирать слой за слоем эту вату. Чиновник тут же

крутится. В окна столько народу нажало, что в комнате темно стало. Жандарм

два раза ходил отпугивать. А ваты все больше да больше. Копнет ее скорпион,

ломоток один, а начнет трепать, — глядишь, облако выросло. Чиновник уж весь

в пуху, пятится. Дорогие мои! Скорпион еще и четверти кипы этой не отодрал —

полкомнаты ваты, и уж окно загородило. Он уж в ней по брюхо стоит, как в

пене, и уж со злости огрызается, рвет ее клочьями, ямку посередке копает.

Кочегар говорит:

— Пилу, может, принести?

Чиновник как гаркнет:

— Вон отсюда, мерзавец!

А наш старший:

— Это как же? Занесите в акт: оскорбили понятого.

Мы уж к двери пятимся, вата на нас наступает. Чиновник видит: костюм уж

не уберечь, там же роется.

Их уж там видно стало, как во сне, потонули вовсе. А старший наш

кричит:

— Ничего не видать, может, обман, может, еще подложите чего?

Уж и взбеленился чиновник, выбегает оттуда: домовой не домовой — чучело

белое, вата на нем шерстью. Эх, тут как заорут ребята:

— Дед-мороз!

Он назад. Они там с досмотрщиком вату топчут, примять хотят, да где!

Она пухнет, всю комнату завалила, а полкипы еще нет.

Выскочил таможенный чиновник:

— Мерзавец! — кричит. — Запереть его там.

И побежал домой. Мальчишек за ним табун целый. Я на пароход. К Сеньке.

«Где Зуев?» — «Сейчас был». Мы туда-сюда, нет Зуева. Так больше и не видал

его никто. Сундучок его сдали в контору. И за сундучком никто не пришел.